Михаил Юрьевич Лермонтов всегда писал то, что потом подтверждал своей жизнью. Все его творчество — предельная исповедь, абсолютная правда сердца. Правда, обретенная поэтом ценой самой жизни, «купленная кровью».

Явившись на свет божий через два года после победы русского оружия над Наполеоном в «Москве, спаленной пожаром», Лермонтов с «младых ногтей» впитывал рассказы о ратных подвигах в войне. Воевал и его отец, и многие сородичи Столыпины, и тарханские соседи, и крепостные мужики, недавно возвратившиеся с полей брани, которым юный Лермонтов требовал от бабушки ставить новые избы.

    Да, были люди в наше время.

    Не то, что нынешнее племя…

Лермонтов был привезен в тарханское имение бабушки в полгода от роду. Здесь прошла половина его жизни, здесь среди необозримых полей, раздольных российских просторов, среди деревенской жизни с ее вековечным крестьянским укладом, обычаями, обрядами, сказками, преданиями и песнями пробуждалось его светлое бесстрашное сердце, здесь обрел он любовь к Отечеству.

Здесь в тринадцатилетнем возрасте узнал он о казни пяти декабристов, о том, что его любимый дед-герой, генерал Д. А. Столыпин, которого декабристы прочили в состав своего правительства, внезапно и странно скончался во цвете лет той страшной зимой, когда начались аресты «бунтовщиков». Здесь он постигал творения своего кумира А. С. Пушкина, открыл потрясшего его поэта-бунтаря Байрона…

    Пусть я не Байрон! Я другой,

    Еще неведомый избранник.

    Как он гонимый миром странник,

    Но только с русскою душой.

Здесь, в Тарханах, напитавшись соками родной земли, духовной красотой и мощью народа, созрело сердце поэта, пропевшее однажды:

    А вольность мне гнездо свила, Как мир необъятное…

Вольность, воля — ключ к пониманию творчества и жизни М. Ю. Лермонтова.

    За дело общее, быть может, я паду…

Эти провидческие слова поэт написал, когда ему было всего шестнадцать лет.

    Еще не знаешь ты, кто я.

    Утешься. Нет, не мирной доле,

    Но битвам, родине и воле

    Обречена судьба моя…

Пафос патриотического служения, тема самопожертвования во имя Отчизны освящают многие поэтические произведения Лермонтова.

    О взгляни приветно в час разлуки

    На того, кто с гордою душой

    Не боится ни людей, ни муки,

    Кто умрет за честь страны родной.

Гений Лермонтова был способен даже увидеть сам миг своей смерти, пережить его многократно и не один раз описать то, чему суждено будет с ним случиться.

    Скажи им, что навылет в грудь

    Я пулей ранен был.

Лермонтов предвидел даже то, что жизнь его будет пресечена на Кавказе.

    В полдневный жар в долине Дагестана

    С свинцом в груди лежал недвижим я;

    Глубокая еще дымилась рана,

    По капле кровь точилася моя.

    Лежал один я на песке долины;

    Уступы скал теснилися кругом,

    И солнце жгло их желтые вершины

    И жгло меня -но спал я мертвым сном…

Не к самому ли Лермонтову относится суть его бесстрашной оды «Смерть Поэта», положившей начало его восхождению на литературную Голгофу России, ставшей поводом для нескончаемой опалы, ссылок и, наконец, подлого убийства.

Знание Лермонтовым своей жизни и смерти поражает, отвага, бесстрашное служение истине и Отечеству при понимании неотвратимости своей гибели на этом пути восхищает, окрыляет сердца потомков, вызывает преклонение перед жизненным подвигом великого поэта. Впрочем, у кого преклонение, а у кого и ненависть, клевету.

    Я предузнал мой жребий, мой конец,

    И грусти ранняя во мне печать;

    И как я мучусь, знает лишь Творец;

    Но равнодушный мир не должен знать.

    И не забыт умру я. Смерть моя

    Ужасна будет; чуждые края

    Ей удивятся, а в родной стране

    Все проклянут и память обо мне…

    Кровавая меня могила ждет,

    Могила без молитв и без креста,

    На диком берегу ревущих вод

    И под туманным небом…

Можно еще и еще приводить примеры провидения Лермонтовым своей трагической гибели, как, впрочем, и множество поэтических примеров бесстрашия поэта перед своей «казнью».

    Напрасна врагов ядовитая злоба,

    Рассудит нас Бог и преданья людей;

    Хоть розны судьбою, мы боремся оба

    За счастье и славу отчизны своей.

    Пускай я погибну… близ сумрака гроба

    Не ведая страха, не зная цепей.

История России богата именами патриотов. М. Ю. Лермонтов по праву стоит в первых рядах героев Отечества, повторив своей судьбой христианский подвиг самопожертвования.

    Уж постоим мы головою

    За Родину свою!

Так написал, так и прожил Лермонтов. В 26 лет от роду, приняв мученическую смерть, он вспыхнул ярчайшей звездой на российском небосклоне, освещая и укрепляя сердца потомков своим примером.

Как ни печально, но приходится признавать определенную правоту поэта и в предвидении своей посмертной участи. «Собаке — собачья смерть»,- изрекла высочайшая особа, заглушив сановную память о поэте на долгое время. Надолго, но не навсегда, ибо есть независимое от злой воли «чувство правды в сердце человека». «Бог и преданья людей» рассудили по-своему. Народ и время канонизировали М. Ю. Лермонтова как великого русского поэта, классика, основоположника и предтечу современной поэзии.

Тысячи раз рука Михаила Юрьевича написала слова «любить», «любовь». Это самые часто повторяемые поэтом слова, которые, по подсчетам лермонтоведов, встречаются в его поэзии более 1500 раз. Влюбленность — это постоянное состояние его пламенной души.

    Я не могу любовь определить,

    Но эта страсть сильнейшая! -Любить

    Необходимо мне; и я любил

    Всем напряжением душевных сил.

    Я вижу, что любить как я, порок,

    И вижу, я слабей любить не мог.

Лермонтов любил Отчизну, любил свою мать, песню которой он пронес в сердце через всю жизнь, любил отца и бабушку, страдая от их разлада, любил и защищал крепостных крестьян, плативших ему ответной любовью, любил своих подлинных, увы, немногочисленных друзей. Не многих он допускал в свое сердце, и эти, немногие друзья говорили и писали о нежном, трепетном, любящем сердце Михаила Юрьевича Лермонтова. С другими, недопущенными в свою душу, а таковых «в свете» было большинство, поэт мог быть совершенно другим. Он знал, с какой миссией он явился в этот мир: «Я рожден, чтоб целый мир был зритель торжества иль гибели моей». И он мог постоять за свой поэтический дар, за свою душу, полную любви к истине, поэзии и Отечеству. От его огненных, всевидящих, проницательных глаз иные убегали, как от молний. Поэт мог бесстрашно ответить убийцам Пушкина, мог постоять за свою честь и за честь Отечества, мог даже ребенком броситься с ножом на человека, истязавшего дворового мальчика, мог дать отпор своим духовным антиподам, но никогда агрессивные начала не были сутью Лермонтова, как то хотели бы подчас преподнести иные сплетники.

    Я холоден и горд; и даже злым

    Толпе кажуся; но ужель она

    Проникнуть в сердце дерзко мне должна?

    Зачем ей знать, что в нем заключено?

    Огонь иль сумрак там — ей все равно.

Лермонтов понимал, что его любовь к Отчизне будет непонятной и странной в глазах окружавшей его «светской черни», столичных баловней, кочующих по паркетам. Ведь все, что любит поэт, слишком «простонародно»…

    …Но я люблю — за что не знаю сам —

    Ее степей холодное молчанье,

    Ее лесов безбрежных колыханье,

    Разливы рек ее, подобные морям;

    Проселочным путем люблю скакать в телеге

    И, взором медленным пронзая ночи тень,

    Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

    Дрожащие огни печальных деревень.

    Люблю дымок спаленной жнивы,

    В степи кочующий обоз

    И на холме средь желтой нивы

    Чету белеющих берез.

    С отрадой, многим незнакомой,

    Я вижу полное гумно,

    Избу, покрытую соломой,

    С резными ставнями окно;

    И в праздник, вечером росистым,

    Смотреть до полночи готов

    На пляску с топотом и свистом

    Под говор пьяных мужичков.

Здесь все дышит сердечной любовью поэта к своей Отчизне, в которой он — свой среди своих. Стихия Лермонтова — предтеча грядущей за ним деревенской лирики, предтеча Есенина, Рубцова…

Достаточно вглядеться в прижизненные портреты Лермонтова, чтобы избежать сомнений в том, что это был очень красивый человек. Разные художники писали Лермонтова в разные годы его жизни. Изображая Михаила Юрьевича в различных мундирах, все художники были едины в передаче пламенных глаз поэта. В них — высокая душа, сердечная любовь и нежность, ум и бесстрашие.

Порой говорят, что Лермонтов был завистлив. Кому мог завидовать храбрейший офицер, любимец первых красавиц света, всегда появляющийся со своей «сотней», в красной Мансуровой рубашке там, где было всего опасней? Кому мог завидовать воин-джигит, которому не было равных во владении пистолетом, саблей, конем, дважды представленный к почетному оружию — золотой сабле с надписью «За храбрость»?

Лермонтов говорил на нескольких языках, был образованнее обучавших его профессоров Московского университета. Он прекрасно пел, играл на фортепьяно и на скрипке, был удивительный математик и шахматист… Много выдающихся достоинств Лермонтова можно было бы еще назвать, но ограничимся лишь еще двумя — замечательный художник и великий поэт, признанный еще при жизни преемником А. С. Пушкина.

    Душа моя должна прожить в земной неволе недолго…

    Смерть моя ужасна будет…

    Кровавая меня могила ждет…

    И мир не пощадил и Бог не спас…

    Венец терновый я осужден носить…

Всю свою жизнь поэт готовил себя к принятию мученического венца. Стремительно и неудержимо, как промельк метеора, рассеивая мрак на небосводе Отчизны, летел Лермонтов к своему предугаданному исходу, к осознанному самопожертвованию во имя российской поэзии, истины и воли.

    Настанет день-и миром осужденный,

    Чужой в родном краю,

    На месте казни-гордый, хоть презренный —

    Я кончу жизнь мою.

Наибольшей тайной в лермонтоведении окутан трагический финал жизни поэта, его «казнь»… По сей день нам неизвестно, что случилось «во вторник 15 июля 1841 года близ Пятигорска, у подножия горы Машук, где Лермонтов был убит выстрелом в грудь навылет».

Попробуем хоть немного погрузиться в эту тайну. Зададим вопросы себе и будущим исследователям жизни Лермонтова, чью честную, бескомпромиссную работу, чьи ответы ожидает наша культура.

Вероятно, был близок к проникновению в одну из тайн Лермонтова известный литературовед и критик Юрий Иванович Селезнев, чья жизнь внезапно оборвалась в расцвете творческой жизни. Готовясь к написанию книги о Лермонтове для серии «ЖЗЛ», Ю. И. Селезнев незадолго до своей смерти поделился со мной, только что приступившим к созданию фильма о поэте, своими открытиями и мыслями по данному предмету. Он говорил о том, что занят исследованием окружения последних двух лет жизни поэта, фигурирующего в лермонтоведении как «кружок шестнадцати».

Члены кружка «в большинстве принадлежали к верхушке новой, «романовской» аристократии. Среди «шестнадцати» — отпрыски наиболее приближенных к Николаю I семейств» (Фредерике, Голицын, Паскевич, С. Долгорукий, Шувалов, Васильчиков). Удивителен тот факт, что, когда Лермонтова выслали из Петербурга на Кавказ в 1840 году, «Кружок шестнадцати» едва ли не в полном составе поспешил за ним. «Вскоре после вашего отъезда я видел, как через Москву проследовала вся часть «шестнадцати», направляющаяся на юг. Я часто видел Лермонтова во все время его пребывания в Москве» (из письма Самарина к Гагарину). «Рисунки Гагарина показывают, что большинство членов кружка оказались на Кавказе одновременно с Лермонтовым». Эйхенбаум трактовал этот факт в трех вариантах: «Либо конспиративный кружок был раскрыт и члены его высланы из Петербурга или им «посоветовали» уехать, либо они добровольно поехали туда вслед за Лермонтовым».

Привязанность кружковцев к Лермонтову поистине удивительна: «шестнадцать» не только покинули Петербург в 1840-м одновременно с Лермонтовым, но и съехались там на время отпуска Лермонтова в 1841-м. Но вскоре Лермонтова снова изгоняют на Кавказ, и снова, по крайней мере, несколько человек из «шестнадцати» следуют за поэтом, окружают его в Пятигорске в последние дни жизни. Двое из «шестнадцати» (Васильчиков и Столыпин-Монго) присутствуют при убийстве Лермонтова.

И начинаются вопросы. Почему Столыпин (Монго), дважды приводивший своего родственника Мишеля Лермонтова под пули (на дуэль с Барантом и на дуэль с Мартыновым), до конца своей жизни не написал правды о смерти поэта? Почему убийце Лермонтова — Мартынову, взятому под стражу, позволили свободную переписку с секундантами для выработки общности показаний? И почему при этом показания все равно полны противоречий? Мартынов писал: «Был отмерен барьер в 15 шагов…» Васильчиков позже говорил о 10! «Существует важное свидетельство того, что акценты в пользу Мартынова в показаниях секундантов появились уже в ходе следствия; в первые же часы дуэли они говорили другое» (Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 152). Почему столько противоречий в показаниях секундантов и Мартынова о количестве прозвучавших на дуэли выстрелов? Почему секундант Лермонтова Глебов пишет Мартынову: «Я должен же сказать, что уговаривал тебя на условия более легкие… Теперь покамест не упоминай об условии трех выстрелов; если позже будет о том именно вопрос, тогда делать нечего: надо будет сказать всю правду»? (Там же. С. 153). Какова подлинная роль введенного в следственную комиссию подполковника корпуса жандармов Кушинникова, «осуществлявшего по заданию Бенкендорфа секретный политический надзор»? (Там же. С. 154). Когда и куда исчезли все документы о деятельности Кушинникова на Кавказе? Куда исчезло окончание «исповеди» Мартынова, решившего в конце жизни написать правду о том трагическом событии? Какова достоверность версии о том, что Мартынов во время церковной исповеди говорил священнику о своей невиновности?

Многие исследователи писали о том, что участники дуэли — Мартынов и секунданты словно знали о своей грядущей безнаказанности. Ныне это подтвердило недавно опубликованное письмо князя Васильчикова (отца), посланное князю Васильчикову (сыну) в Пятигорск. Описав раздражение императора при упоминании о Лермонтове и слова самодержца о том, что Лермонтов не должен вернуться с Кавказа, Васильчиков-отец рекомендовал сыну и его друзьям самим управиться с неуемным поручиком. И они «управились» сами… И не понесли никакого законного наказания: Мартынов даже не был лишен чинов и прав состояния. Помиловали и секундантов. И это несмотря на то, что суд уже начал догадываться и доходить до сути дуэли, о чем свидетельствует прямой вопрос Мартынову: «…не было употреблено с вашей стороны или секундантов намерения к лишению жизни Лермонтова, противных общей вашей цели мер?» (Сборник Соцэгиза. С. 57). Император, ознакомившись с «обширным и весьма объективным докладом», в котором «даже специально подчеркивалось, что острот и шуток Лермонтова, оскорбивших Мартынова, никто, собственно, не слышал», «имел возможность более или менее правильно судить о деле и воздать должное убийце и секундантам. Тем не менее он вынес беспрецедентно мягкое решение: «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного же советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной тяжелой раны» (Лермонтовская энциклопедия. С. 154). «Тяжелая рана» была получена Глебовым не на дуэли с Лермонтовым, а задолго до этого события, и эта «тяжелая рана» не помешала Глебову принимать деятельное участие в подготовке и проведении дуэли.

Дело об убийстве великого поэта России было закрыто, но открытыми и безответными остались вопросы потомков к участникам этого преступления.

Вновь и вновь просматривая скупые сведения о «Кружке шестнадцати», не находишь ответа на вопрос: что общего могло быть у величайшего в XIX веке ума, Лермонтова, как уже доказано специалистами, на десятилетия опережавшего развитие своего поколения, с юными отпрысками отцов, «жадною толпой стоящих у трона»?

Именно во время «ежевечерних встреч шестнадцати» в 1838 году Михаил Юрьевич пишет один из своих поэтических шедевров — «Думу», в которой ясно высказывает свое отношение и к «детям», и к «отцам»:

    Печально я гляжу на наше поколенье!

    Его грядущее — иль пусто, иль темно,

    Меж тем, под бременем познанъя и сомненья,

    В бездействии состарится оно.

    Богаты мы, едва из колыбели,

    Ошибками отцов и поздним их умом,

    И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

    Как пир на празднике чужом.

    К добру и злу постыдно равнодушны,

    В начале поприща мы вянем без борьбы;

    Перед опасностью позорно-малодушны,

    И перед властию — презренные рабы.

    Именно в это время Лермонтов пишет:

    И скучно, и грустно, и некому руку подать

    В минуту душевной невзгоды…

«Скучно, и грустно»! — и это среди пятнадцати-то «друзей-единомышленников»? И нет ни одного, кому поэт мог «руку подать»?..

Тогда же, в период «ежевечерних встреч», Лермонтов признается:

    Как часто, пестрою толпою окружен,

    Когда передо мной, как будто бы сквозь сон

    При шуме музыки и пляски,

    При диком шепоте затверженных речей.

    Мелькают образы бездушные людей,

    Приличьем стянутые маски…

    О, как мне хочется смутить веселость их

    И дерзко бросить им в глаза железный стих.

    Облитый горечью и злостью!..

Это написано 1 января 1840 года, а четыре месяца спустя, после дуэли с Барантом, он был выслан на Кавказ, сопровождаемый, как известно, все тем же «пестрым окруженьем». Известно также, что Лермонтов никогда и нигде не высказывал своего «дружеского» отношения к этому таинственному «кружку». Хочется задать будущим исследователям жизни Лермонтова вопрос Ю.Селезнева, не успевшего завершить свою работу: «не является ли этот «Кружок шестнадцати» своеобразной организацией по ликвидации Лермонтова?» Спустя несколько дней после убийства Лермонтова генерал Граббе писал: «Несчастная судьба у нас, русских. Только явится между нами человек с талантом — десять пошляков преследуют его до смерти».

Современный специалист в области баллистики подполковник бронетанковых войск, кандидат наук В. Кузнецов (его имя достаточно хорошо известно лермонтоведам) много лет посвятил изучению гибели поэта. Тщательно обследовав место гибели Лермонтова у подножия горы Машук, Кузнецов установил, что наибольший угол наклона полета пули к горизонту составляет в этом месте 3°. Это означает, что если бы дуэль проходила в действительности и по всем строгим и всегда соблюдаемым правилам, то пуля пронзила бы тело Лермонтова в почти строго горизонтальном направлении, максимум под углом 3°. Между тем в акте медицинского осмотра тела указывается: «При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастании ребра с хрящом, пробила правое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны» (Летопись. С. 169-170). Лермонтовская энциклопедия констатирует: «Такой угол раневого канала (от 12-го ребра до противоположного 5-го межреберья) при нормальном положении туловища составляет не менее 35°»(!) (С. 153). Как смешно и нелепо выглядят попытки оправдать это фантастическое для ровной поверхности и геометрическое несхождение «балетными позами» противников!

Даже при поверхностном сопоставлении истории гибели двух величайших русских поэтов Пушкина и Лермонтова, убитых один за другим с интервалом в четыре года, видно, что к решению судеб российских пророков причастен один и тот же круг лиц. Трагедия Пушкина и Лермонтова завязана в единое хитросплетение. В двух русских гениев стреляли два друга-однополчанина Дантес и Мартынов. Пушкин был лишен жизни пистолетом, одолженным Дантесом у Баранта. Барант ровно через два года стреляет, быть может, из того же пистолета в Лермонтова и, к счастью, промахивается. Но через год Лермонтова «добивает» приятель Дантеса Мартынов. Одна и та же петербургская модная гадалка мадам Кирхгоф предсказывает гибель Пушкину, а спустя немного времени — и Лермонтову! Явно не последнюю роль сыграл в трагедиях Пушкина и Лермонтова, а ранее и Грибоедова министр иностранных дел России, масон Карл Роберт Нессельроде, приведший в итоге своей деятельности Россию к войне с Турцией. Лермонтовская энциклопедия констатирует: «После дуэли Лермонтова с Э. Ба-рантом Нессельроде был одним из противников «помилования» поэта». Жена Нессельроде — враг Пушкина. Ее салон отличался снобизмом, консерватизмом и безразличием к передовой русской культуре. 16 марта 1840 года она сообщила сыну, что семье Баранта «все высказали величайшее сочувствие» (С. 340).

Лермонтовские стихи на смерть Пушкина по своей сакраментальной сути, провидческому предвидению собственной грядущей и такой скорой гибели почти дословно применимы к самому Лермонтову. Смерть Пушкина и смерть Лермонтова едины в своем трагическом повторении.

    Погиб поэт! — невольник чести —

    Пал, оклеветанный молвой,

    С свинцом в груди и жаждой мести,

    Поникнув гордой головой!

И к самому Лермонтову применимы его стихи, адресованные его кумиру Пушкину.

    Ты пел о вольности, когда

    Тиран гремел, грозили казни;

    Боясь лишь вечного суда

    И чуждой на земле боязни…

Замечательный русский философ и историк отечественной литературы Даниил Андреев писал, что Лермонтов — «огромный — один из величайших у нас в XIX веке — ум». «Настигнутая общим врагом,- утверждал Андреев,- оборвалась недовершенной миссия того, кто должен был создать со временем нечто, превосходящее размерами и значением догадки нашего ума — нечто и в самом деле титаническое… Если бы не разразилась пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось бы зрителем такого непредставимого для нас и неповторимого ни для кого жизненного пути, который привел бы Лермонтова-старца к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно, где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и просветленное величие таковы, что все человечество взирает на этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и с трепетом радости… Так или иначе в 70-х и 80-х годах прошлого века Европа стала бы созерцательницей небывалого творения, восходящего к ней из таинственного лона России…»

Двадцатишестилетний Лермонтов уже стоял на пороге духовного возрождения, на пороге новых невиданных творческих откровений, готовился к написанию грандиозной трилогии из трех эпох, трех царствований российской истории. Одно за другим выходили из-под его пера жемчужины Слова, невиданные по красоте и силе,- «Мне грустно, потому что я тебя люблю», «Горные вершины спят во тьме ночной», «Наедине с тобою, брат», «Люблю Отчизну я», «Ночевала тучка золотая», «В полдневный жар в долине Дагестана», «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Выхожу один я на дорогу», «Пророк»… Именно в это время оборвалась его жизнь…

Но и того, что успел создать гений Лермонтова, стало достаточным, чтобы он занял одно из первых мест среди великих поэтов и писателей России и мира. Учителем своим признавали Лермонтова Толстой, Достоевский, Чехов, Горький, Бунин… На все грядущие века Михаил Юрьевич Лермонтов пребудет для потомков не только Учителем высочайшей духовной поэзии и литературы, но пророком и бесстрашным подвижником русского духа, преподавшим потомкам светлый пример самоотверженного служения Отечеству.

    За дело общее, быть может, я паду

    Иль жизнь в изгнании бесплодно проведу;

    Быть может, клеветой лукавой пораженный,

    Пред миром и тобой врагами униженный,

    Я не снесу стыдом сплетаемый венец

    И сам себе сыщу безвременный конец…

    Пускай виновен я пред гордыми врагами,

    Пускай отмстят; в душе, клянуся небесами,

    Я не злодей, о нет, судьба, губитель мой;

    Я грудью шел вперед, я жертвовал собой.

В последней строке — разгадка того, почему Лермонтов явился духовным «спасеньем целому народу».

    Я грудью шел вперед, я жертвовал собой.

Н.П.Бурляев, заслуженный артист РСФСР