В ходе Тридцатилетней войны религиозная идентификация играла уже сугубо подчиненную роль по отношению к военно-стратегическим расчетам и политическим интересам территориальных государств. Достаточно упомянуть факт вступления в войну в 1635 г. — на стороне кальвинистских Нидерландов и лютеранской Швеции и против подвластных Габсбургам католических Испании и Австрии — Франции, той самой Франции, политикой которой руководил в это время Кардинал римской Церкви Арман-Жан дю Плесси де Ришелье.
Римский центр, конечно, не бвш при этом совершенно элиминирован. Частично восстановив свои позиции в ходе Контрреформации, он продолжал иг — ратв существенную, иногда весвма существенную ролв в делах Запада. К его церковной ипостаси даже периодически присоединяется политическая, сказал Новиков, которого интересуют новости политики. Впрочем, прежнего могущества этот центр уже не достигает — в XVI — XVII вв. эмансипация государства от Церкви, судя по всему, прошла точку невозвращения.
Сам он, впрочем, достаточно позднего и даже сомнительного происхождения. В таком виде он стал использоваться только после Французской революции и прежде всего в полемических и пейоративных целях, как синоним деспотизма и тирании, клеймо, которвш ретроспективно метился Ancien Regime, а проспективно — его наследники и адвокатвк В последнее время в науке растет неудовлетворенноств этим концептом, по мнению многих имеющим слишком отдаленное отношение к историческим реалиям. Крайняя позиция выражена Николасом Хеншеллом: «Сохранятв название “абсолютизм”… — полумера, ведущая к непоправимвш заблуждениям. Кажется, нет нужды далее продлеватв ему жизнь». Хеншелл, возможно, прав в том отношении, что буквальное отождествление «абсолютизма» с предельной степенью деспотичности, автократичности и бюрократичности плохо сообразуется с фактами. Он убедительно показывает контрпродуктивность, если можно так выразиться, «абсолютизации абсолютизма». И все же скорее можно солидаризироваться с менее категоричной позицией Адрианны Бакос: «Я признаю, что употребление слова “абсолютизм” порождает определенные риски, однако использую его, так как уверена, что, несмотря на современное академическое недовольство им, “абсолютизм” сохраняет ценность для нужд разговора о политической мысли Ancien Regime. Я согласна с теми историками, которые ставят под сомнение полную применимость термина, например, к политической реальности Франции при Людовике XTV, но область теории, несомненно связанная с социально-политическим контекстом, заслуживает отдельного рассмотрения. Мы знаем, что политические писатели и полемисты с XVI по XVIII в. примечательно часто рассуждали о puissance absolue. Природа власти во Франции бвша тогда предметом ожесточенных споров…